Снег валит

Что такое вывозка дров в деревне — одним словом не скажешь. С одной стороны — чистая поэзия. Лес в инее, зори утренняя и вечерняя, что девки красные, хмельной запах осин и берез на тракторном возу и сладкая трудовая истома.

С другой, заготовка дров — это что-то вроде рождественских праздников для мужской половины деревни. Это жарко натопленные горницы, томленые щи с бараниной, самолучшая закусь на столе, это заискивающие перед геро­ями вывозки хозяева, это уважительное, только по имени-отчеству обращение. Скажем, не Андрюха-Кукуй, а Андрей Петрович, не Натолей-Парашют, а Анатолий Кузьмич, не Олеха-Культиватор, а Алексей Григорьевич.

Как-то раз в такую заготовительную пору Кукуй с Парашютом да Лехой-Культиватором наладились ехать по дрова Лидии Филиной, прозы­ваемой в деревне Матросихой. Звалась она Матросихой потому, что лет сорок назад погулял с ней недельку заезжий матрос да и отбыл в неиз­вестном направлении. Еще Лидия известна была своим дурным глазом. Глаза у нее разные были, один — черный, другой — зеленый. Наверное, зеленый и был дурным. А может быть, и черный. Только многие замечали, что если Матросиха недобро взглянет на тебя, жди какой-нибудь напасти. Ну, да это так, к слову сказано. Мы-то о дровах.

Так вот, собрались наши мужики по дрова. Леха — за тракториста, Ондрюха — за впередсмотрящего, Натолей — за грузчика в дровнях. С Матросихой срядились, а чтоб в лесу не замерзнуть, бутылку задатку выпили. Матросиха поупрямилась было, а дала. Правда, сказала, мол, смотрите, по дрова езжайте, и нехорошо так взглянула.

Тронулись лесовики в путь. Еще деревней едут, Ондрей Леху в бок толкает:

Стой!  Пойдем,— говорит,— к моей бабе. Скажем, что не Лидье Матросихе за дровами поехали, а нам. У ней в заначке есть, выставит.

Пошли к Ондрею. И впрямь баба обрадовалась, бутылкой о стол стукнула.

Ондрей за хозяина тост поднял:

Всякий выпьет, да не всякий крякнет!

Выпили, крякнули, пошли трактор заводить. А Толя-Парашют и гово­рит:

А что, мужики, у меня тоже дрова не вывезены. Не мешало бы
  мою бабу расколоть на белоголовую.

Сказано — сделано. Крякнули у Парашюта третью. Народ подобрал­ся крепкий: каждый по пол-литре на нос примет — один запах. Пришлось заезжать к Лехиной бабе, чтобы норму добрать. Тоже дров посулили.

Выбрались, наконец, за деревню.

Леха Ондрюхе говорит: Я, парень, дороги не знаю, да и снег густо валит. Ты, Ондрюха,
мне дорогу-то сказывай.

Я скажу, мать-перемать — отвечает Ондрей.— Я прямо скажу (не­печатное)...

Кукуем Ондрея звали тоже не понапрасно. В молодые годы ему на гулянке гирькой от ходиков долбанули. С тех пор он, если больше пол-литры выпивает, теряет дар речи. Глазами смотрит, руками, ногами ше­велит, а вот язык выговаривает только матюги да еше два словосочета­ния: «Я скажу, такая мать... и я прямо скажу... (а дальше следуют вовсе непечатные выражения). И все... Но говорит он это почти безостановочно, а потому и прилепилось к Ондрию прозвище Кукуй.

Так проехали они поскотину, вывернули на дорогу к сельнику, тарах­тят вдоль берега реки. А снег так валом и валит, ни зги не видно. Скоро уже карьер будет, когда-то песок прямо из берега брали, нужно объезжать. Ондрей заволновался, Леху в бок тычет:

Я скажу, мать-перемать, я прямо скажу (непечатное)...

Леха прямиком и прет, только газу поддает «дэтэшке». Толя-Парашют носом в дровнях клюет. Убаюкало, засыпало.

Ондрей, — тревожит Леха,— дорогу сказывай!

— Я скажу,— горячится Ондрей.— Я  прямо скажу (непечатное), я
  скажу, мать-перемать, тут, тут...

Тут трактор в карьер нырнул. Благо песок уже осыпался, полого было да снежно.

Ондрей лбом в стекло ударился.

Я прямо, — говорит,— скажу: тут — яма!

А Леха что? Леха за рычагами не шелохнулся. Леха спокоен, как телеграфный столб. Не зря его Культиватором с малолетства дразнили.

Ондрий! Едем куда? — И газу жмет.

Я прямо скажу...

А тут дровни на обрыв выскочили и только до середины его дошли, как катапультой Толю-Парашюта выкинуло.

Но на то Парашют и Парашютом был. Упал посреди реки в глубокий снег, как сидел, так и сидит, даже не проснулся.

Ондрюха с Лехой дальше шпарят через реку к лесу.

— Я прямо скажу,— кукует Кукуй.  И дальше — все непечатное.
Вскоре трактор исчез за пеленой снега, и треск его тоже стих. Про­пали, будто в черную дыру провалились наши лесовики.

 

 

А Парашют тем временем проснулся, отряхнул с себя снег и стал с удивлением оглядываться кругом:

Чего это я? — говорил он сам себе с недоумением.— Вроде бы на
реку не собирался. А если и собирался, то где санки, мешок, пешня?

Но ни того, ни другого, ни третьего в наличии не значилось.

А-а, пустая башка,— наконец догадался Парашют.— Сани с пеш­ней я всяко у Лидьи Матросихи оставил, когда у нее выпивал. Она ишшо говорит: «Водку-то выжрешь, а рыбы-то не попадет». А я ей: «У меня вся
рыба в реке на привязи ходит...».

Али это было лонись,— почесал он затылок под шапкой.— Али долоньского, али намедни? — Но так и не решив, когда же он был у Мат­росихи, Парашют пошел разгребать снег и проверять сети. Благо лунки не застыли и веревка оказалась на месте.

Рыбы неожиданно попалось изрядно. Щука, налим, пара лещей, пяток бершей и судак. Парашют скинул фуфайку, оклал в нее рыбу и, переки­нув через плечо ношу,  побрел в целик к деревне.

Ишь,— говорил  он  воображаемому обвинителю,— бают, что у
Парашюта вся рыба в сетках пропита. А вот Матросихе долг отдам,
бабе на пирог оставлю, да еще на две пол-литры в магазин сдать
хватит.

Дом Матросихи был крайним к реке, и скоро Парашют торкался в ее ворота.

Что больно скоро? — откликнулась Лидья.

В самый раз, отворяй живее! — Парашют скинул ношу на крыль­це.   

Выбирай, какую хощь. Хошь берша, хошь леща!

Эка! — удивилась Манька.— А мужики-ти где? А трактор, а дрова?

Ондрюха с Лехой в это время стучали в дом.

Чего ломитесь? — спросил строгий голос.

Дрова привезли — чего... — недовольно отвечал Леха. — А ты кто
  такой, командир?

Живу тут, — отвечал мужик. — А в том доме, куда ломитесь, года
три уж никто не живет.

Мужики не поверили:

А Лидья Матросиха где?

Матросиха всяко в Выселках живет. Бывал я там лет пять тому.

А мы тогда где? — заикаясь, спросил Ондрей.

В Ульянке, — усмехнулся мужик.

Тут наши заготовители остолбенели. Это они километров на двадцать усвистали от дома.

Вы лучше скажите, откуда дрова везете? — спросил мужик, приглядываясь к штабелю.

А шут его теперь разберет.  Вроде недалеко грузили, — отвечал
нехотя Олеша.

Вот и я гляжу, — оживился мужик. — По зарубкам мои дрова-то. Ну коль привезли — спасибо — прошу в избу. Подмогли.

Ондрюха мгновенно повеселел.

Слышь, Олеха, вот свезло! Щец топерь в самый раз под стопарик. А?
Леха молчал.

Слышь, идем в избу-то? — подталкивал его Ондрей.

— Молчи, пустая твоя башка. Думай, чего говоришь! Ославят топерь
на всю округу. В избу не пойдем. Проси у мужика литру за дрова — и
домой!

Ондрюха ушел к мужику в закоулок на переговоры, Леха — к трак­тору запускать движок. И он тоже, как и Парашют, нехорошо подумал о Лидье Матросихе.

Ишь, накружали, — сказал он сам себе. — С чего бы это?

Тут вприпрыжку выскочил из калитки Ондрюха Кукуй, обеими руками держа перед собой кулек с горячей картошкой и огурцами. Из карманов его фуфайки торчали белоголовые.

Топерь, парень, мы с тобой правики. Токо бы нам ишшо по дороге
  дрова найти! Топерь нам с тобой, Олеха, черт не брат!

Дурак ты, Ондрюха, — с суеверным страхом откликнулся вдруг
Леха, — ты почто его, рогатого, в такую пору поминаешь!

Но вот на всю сумерничавшую деревню заверещал пускач Лехиной «дэтэшки». Наши горе-путешественники прыгнули в кабину, и трактор, шаря по деревне длинной рукой прожектора, выскочил за околицу.

... Дезертир и предатель, друг тамбовского гуся Толя-Парашют успеш­но поменял в магазине рыбу на вино и отправился было домой лечиться от Матросихиного сглаза. Но нехорошие предчувствия на встречу с женой подтолкнули его отсрочить явку.

Внимание привлекла колхозная баня. С утра ее кто-то топил, но не мылся. Баня была большая, с широким полком, огромной, на треть поме­щения каменкой, топилась по-черному, и жар ее был лучшим целителем, чем весь персонал районной больницы.

Парашют замахнул в предбаннике стакан, закусил сельповским пря­ником и, скинув под лавку одежду, полез в жаркую истому бани. Он бросил на каменку ковш воды, каменка ахнула, и Парашют мигом очу­тился на широком полке. Доски были в копоти, но Парашют этого не замечал. Через минуту он сладко спал, и пот градом катился по его бокам.

... Было уже темно. Лидья Матросиха, устав ждать трактор с дровами, собрала белье и отправилась в натопленную с утра баню, захватив огарок свечи.

Она хорошенько разогрелась, намылась до розовости молодухи и только собралась было окатиться, как в темном углу полка что-то заше­велилось и страшно захрапело.

Лидья обмерла: «Баннушко пужает али блазнит!».

Но с полка, кряхтя и чертыхаясь, лезло уже что-то невообразимо большое, черное, имевшее при себе, как все же это Лидья успела заме­тить, мужское достоинство.

В тот же миг она вышибла банную дверь и, похватав в охапку одежду, ринулась в голом виде вдоль улицы домой.

... Сглаз у Парашюта прошел к утру. Он вспомнил все: как собирались в лес, где и сколько пили, как выехали за поскотину. Страшная догадка обожгла сердце Парашюта. Не заходя домой, он схватил в приделке лыжи и молчком, во весь дух покатил к реке — искать промоину во льду, куда, по его мнению, провалились вместе с трактором мужики.

Снегопад закончился. Поднималось солнце, и с обрыва Парашют разглядел уже занесенные снегом, но хорошо видимые под солнцем трак­торные следы, уходившие на другом берегу в лес.

Парашют бросился по ним, радуясь избавлению от одной беды и гася в душе недоброе предчувствие новой.

К вечеру, чуть живой от усталости, пробежав, наверное, километров полета, Парашют вернулся в деревню. Следы Лехиного трактора кончи­лись под городом на бетонке.

Дома у Парашюта восседала Матросиха с таким гордым видом, словно она отказала сейчас десятку сватов, и пила с Парашютовой бабой чай.

— Явился, — без злобы, но с издевкой сказала баба, — извращенец.
Надо догадаться: за Лидьей Матросихой в байню подглядывать залез. Ну
и чего там тебе неизвестного наглядел?

Матросиха по-королевски швыркала чай из блюдца, не удостаивая Парашюта и взглядом.

 Да пошли вы! — тускло  возразил  Парашют.

 Чего пошли, куды пошли? Я твои подштанники в магазине опозна­ла. Лидья  вон  в магазин их принесла как доказательство. Я вот тебе сейчас как дам коромыслом, дак полетишь у меня парашютом, — запри­читала Парашютова баба.

Не слушая ее, Анатолий обреченно сел на лавку и стал стягивать валенки. «Пропали, пропали товарищи мои дорогие!» Тут над головой его затрещало и закашляло радио.

Здравствуйте, — сказало оно голосом председателя колхоза Куде-
лина. — Говорит колхозный радиоузел, председатель ваш говорит. — Го­лос Куделина полнился обидой. — Что же это, товарищи мои дорогие, получается? А? Это что же за пьянку такую в колхозе развели? Так им мало колхоза, они топерь на областном и, можно сказать, международном уровне гуляют!

Парашют слушал не дыша.

Вот такой вот, простите за выраженье, факт. — Председатель уже
гремел. — Седни утром мне сообщают, что в городе у гостиницы в ночное время органами милиции был обнаружен гусеничный трактор, груженный ольховыми дровами. Тракторист с грузчиком доставлены в вытрезвитель при попытке переночевать в номерах иностранной делегации. Какой стыд перед иностранными и братскими странами! Ведь это наши с вами, това­рищи, кадры. И вы их знаете...

Парашют облегченно выдохнул. И тут же, об одном валенке, уснул на лавке.